burrru: (me)
Вытянись к безлунной полуночи леса,
Словно достанешь до него рукой,
А он, как хваленая драпировка,
Мягок на ощупь и станет ближе,
Если руку сожмешь.
Разбитая напрочь
От ночной тишины нежнейшей
(раз псы горизонта недвижны)
Зайди в книжный зал и жди,
Без книг на колене - одна,
Только дог, на луну не воя,
Улегся, уснул, утоп.

Так начинается стихотворение, которое замечательный поэт, нобелевский лауреат Уильям Батлер Йейтс посвятил Дороти Уэлсли. В этом отрывке Йейтс дважды упоминает собак. Первый раз он это делает метафорично – псы горизонта это, конечно же, созвездия Большой и Малый Пес (Canis Major и Canis Minor). Они находятся возле горизонта и хорошо известно, что слово «каникулы» происходит от латинского слова Canis, поскольку каникулы начинались, когда над горизонтом всходил Сириус – альфа Большого Пса. Второй раз речь идет о доге самой Дороти Уэлсли. Вот так они выглядели:



На момент написания стихотворения Йейтсу было за семьдесят, Дороти – сорок пять, и они были близкими друзьями, возможно соавторами и вероятно любовниками. Надо отметить, что сексуальная активность пожилого поэта вызывает восхищение. За пару лет до знакомства с Дороти Уэлсли у поэта была неудачная интрижка с Марго Реддок



А сразу после нее у Йейтса случилась любовная история с Этель Мэннин



В чем же причина подобной прыти в семьдесят? По словам самого Йейтса, он пережил вторую юность после простейшей операции по омоложению, которую ему сделали в 69 лет.

Тогда это направление медицины было весьма модно. В Европе особенно популярен был в те времена Самуил Абрамович Воронов, который успешно трансплантировал людям яичники обезьян. Именно он стал прообразом профессора Преображенского в булгаковском «Собачьем сердце».

Но Воронов стал прообразом еще одного персонажа. У Конан Дойля среди произведений о Шерлоке Холмсе есть рассказ «Человек на четвереньках». В нем один профессор, пытаясь вернуть себе молодость, пересаживает себе что-то от обезьяны и начинает бодро лазить по деревьям. Но самое любопытное в этом рассказе – собачья тема.

- Надеюсь, вы извините мне некоторую рассеянность, милый Уотсон, - продолжал он. - За последние сутки мне сообщили довольно любопытные факты, которые, в свою очередь, дали пищу для размышлений более общего характера. Я серьезно подумываю написать небольшую монографию о пользе собак в сыскной работе.
- Но позвольте, Холмс, что же тут нового? - возразил я. - Ищейки, например...
- Нет-нет, Уотсон, эта сторона вопроса, разумеется, очевидна. Но есть и другая, куда более тонкая. Вы помните, быть может, как в том случае, который вы в вашей сенсационной манере связали с Медными буками, я смог, наблюдая за душевным складом ребенка, вывести заключение о преступных наклонностях его в высшей степени солидного и положительного родителя?
- Да, превосходно помню.
- Подобным же образом строится и ход моих рассуждений о собаках. В собаке как бы отражается дух, который царит в семье. Видели вы когда-нибудь игривого пса в мрачном семействе или понурого в счастливом? У злобных людей злые собаки, опасен хозяин - опасен и пес. Даже смена их настроений может отражать смену настроений у людей.
Я покачал головой.
- Полноте, Холмс, это уж чуточку притянуто за волосы.
Он набил трубку и снова уселся в кресло, пропустив мои слова мимо ушей.
- Практическое применение того, о чем я сейчас говорил, самым тесным образом связано с проблемой, которую я исследую в настоящее время. Это, понимаете ли, запутанный клубок, и я ищу свободный конец, чтобы ухватиться и распутать всю веревочку. Одна из возможностей найти его лежит в ответе на вопрос: отчего овчарка профессора Пресбери, верный пес по кличке Рой, норовит искусать хозяина?
Я разочарованно откинулся на спинку кресла: и по такому пустяку меня оторвали от работы? Холмс метнул на меня быстрый взгляд.
- Все тот же старый Уотсон! - произнес он. - Как вы не научитесь понимать, что в основе серьезнейших выводов порой лежат сущие мелочи! Вот посудите сами: не странно ли, когда степенного, пожилого мудреца... вы ведь слыхали, конечно, про знаменитого Пресбери, физиолога из Кэмфорда? Так вот, не странно ли, когда такого человека дважды пытается искусать его собственная овчарка, которая всегда была ему самым верным другом? Как вы это объясните?


А в конце рассказа профессор Пресбери теряет человеческий облик и собака на него нападает.

И в «Человеке на четвереньках» Дойля, и в «Собачьем сердце» Булгакова речь идет об известных в области омоложения профессорах, которые успешно провели процедуру (один - на себе, другой - на собаке). У обоих профессоров есть собака, которая в результате меняет свое отношение к хозяину - и это ключевой момент каждого произведения.

Что же произошло в литературе? Это Булгаков развил собачью тему, созданную Конан Дойлем, или оба замечательных писателя, рассказывая про обезьянье омоложение, независимо придумали своих собак? Боюсь, на этот вопрос не сможет ответить даже Шерлок Холмс.
burrru: (me)
Самая впечатляющая и, вероятно, самая известная речь в литературе - обращение Генриха Пятого к солдатам перед Азенкурской битвой в шекспировском "Генрихе Пятом". Эта речь так сильна, что ее изучают не только филологи, но и менеджеры. Хороших переводов на русский не встретилось, поэтому пришлось перевести самому. Как всегда, буду рад любым дополнениям и улучшениям. И еще. Эта речь предназначена для декламации, а не для чтения, поэтому я бы посоветовал представить, как ее читает кто-нибудь грубовато-харизматичный... Высоцкий, например. Ему бы эта речь весьма подошла. "Замок временем срыт и укутан, укрыт // В нежный плед из зеленых побегов // Но развяжет язык молчаливый гранит // И холодное прошлое заговорит // О походах, боях и победах." Давайте призовем дух Владимира Семеновича, вспомним манеру, голос и послушаем.

Итак, 1415 год, лагерь английской армии, 25 октября - канун дня святых близнецов-мучеников Криспина и Криспиана.

Вестморленд

                     Вот, были б с нами
Хотя бы десять тысяч англичан,
Что нынче праздные!...

Король Генрих V

                                           Кто так желает?
Кузен мой Вестморленд? Ах, нет, кузен мой;
Коль ждет нас смерть, достаточна потеря
Для родины, но коли ждет нас жизнь,
Чем меньше нас, тем выше будет почесть.
Всевышний бог! Хватает мне людей.
И, черт возьми, я золота не жажду,
Кормись - не жалко - с моего стола,
Печали нет - надень мои одежды:
Мне эта мишура не по нутру.
Но если жажда почестей грешна,
То нет меня виновнее на свете.
Кузен, и впрямь, подмоги не желай;
Всевышний боже! Я такую почесть
Разрознивать хоть с кем бы то еще
Не буду. Не желай ни одного!
Ты, Вестморленд, по стану огласи:
Кому дрожат поджилки перед боем -
Пускай уйдет, дадим ему и пропуск,
И кроны на дорогу в кошелек;
На смерть нейдут в компании того, кто
Боится вместе смерть с тобой принять.
Сейчас канун святого Криспиана,
И кто вернется, кто переживет,
Тот будет подниматься выше ростом
От радости при слове «Криспиан».
Кто выживет, кто позже одряхлеет,
Тот пиршество устроит раз в году,
Сказав соседям: «Завтра - Криспиан»;
Рукав поднявши, он покажет шрамы:
«Я ранен был тогда, в Криспинов день».
Деды позабывают всё, но этот,
Он будет хорошенько вспоминать,
Про подвиги свои, про имена
Знакомые устам своим порядком:
Король мой Гарри, Бедфорд, Эксетер,
Уорвик, Тальбот, Солсбери и Глостер -
В струеньи чарок вспомнят обо всех.
Историей отец наставит сына,
И Криспиан ни разу не пройдет
От дня сего до светопреставленья,
Чтоб в этот день не вспомнили о нас;
Нас - горсть, счастливых - горсть, единых - братство;
Который нынче кровь со мной прольет -
Мне брат, пускай ледащего рожденья,
День этот знатным сделает его;
А знать, что мнет английские кровати,
Свое непоявленье проклянет
И подожмет достоинство, лишь слово
Возьмет соратник наш в Криспинов день.


Оригинал

Westmoreland

                                   O that we now had here
But one ten thousand of those men in England
That do no work to-day!

King Henry V

                                 What's he that wishes so?
My cousin Westmoreland? No, my fair cousin:
If we are mark'd to die, we are enow
To do our country loss; and if to live,
The fewer men, the greater share of honour.
God's will! I pray thee, wish not one man more.
By Jove, I am not covetous for gold,
Nor care I who doth feed upon my cost;
It yearns me not if men my garments wear;
Such outward things dwell not in my desires:
But if it be a sin to covet honour,
I am the most offending soul alive.
No, faith, my coz, wish not a man from England:
God's peace! I would not lose so great an honour
As one man more, methinks, would share from me
For the best hope I have. O, do not wish one more!
Rather proclaim it, Westmoreland, through my host,
That he which hath no stomach to this fight,
Let him depart; his passport shall be made
And crowns for convoy put into his purse:
We would not die in that man's company
That fears his fellowship to die with us.
This day is called the feast of Crispian:
He that outlives this day, and comes safe home,
Will stand a tip-toe when the day is named,
And rouse him at the name of Crispian.
He that shall live this day, and see old age,
Will yearly on the vigil feast his neighbours,
And say 'To-morrow is Saint Crispian:'
Then will he strip his sleeve and show his scars.
And say 'These wounds I had on Crispin's day.'
Old men forget: yet all shall be forgot,
But he'll remember with advantages
What feats he did that day: then shall our names.
Familiar in his mouth as household words
Harry the king, Bedford and Exeter,
Warwick and Talbot, Salisbury and Gloucester,
Be in their flowing cups freshly remember'd.
This story shall the good man teach his son;
And Crispin Crispian shall ne'er go by,
From this day to the ending of the world,
But we in it shall be remember'd;
We few, we happy few, we band of brothers;
For he to-day that sheds his blood with me
Shall be my brother; be he ne'er so vile,
This day shall gentle his condition:
And gentlemen in England now a-bed
Shall think themselves accursed they were not here,
And hold their manhoods cheap whiles any speaks
That fought with us upon Saint Crispin's day.
burrru: (Default)
Первым программистом принято считать Аду Лавлейс. Это она сделала проект первой вычислительной машины, написала первый алгоритм и ввела в употребление термин "цикл". Девичья фамилия Ады Лавлейс - Байрон, она была дочерью великого поэта. Но свои научные способности она унаследовала от матери. Лорд Байрон даже называл свою невесту Принцессой Параллелограммов. Черты своей жены Байрон придал Инесе, матери Дон Жуана.

К сожалению, в русском переводе мать Дон Жуана выглядит комически придурковатым синим чулком. Вот так переведена четырнадцатая строфа первой песни "Дон Жуана".

Еврейский и английский языки
Инеса без труда постигла тоже:
Она считала, что они "близки"
И в некоторых случаях похожи.
Читая песнопенья и стихи,
Она вопрос обдумывала все же -
Не одного ли корня, что Эдем,
Известное британское "god damn"*?

В оригинале Инеса замечает одна забавное различие менталитетов. У иудеев есть запретное имя бога, поэтому наиболее ортодоксальные иудеи даже пишут "б-г" вместо "бог" и g-d вместо god. В то же время, англичане дефисом заменяют буквы в ругательстве: god d--n вместо god damn.

Перевести эту строфу следовало бы, например, так:

Ей нравились английский и иврит.
Ей виделось подобие меж ними.
Я слышал, как однажды говорит
Она про недозволенное имя:
"Забавно, все же, как джон буль и жид
Расходятся дефисами своими -
Когда евреи стонут "Б-жья длань..."
Британцы восклицают "Божья ср-нь!"

Текст оригинала:
She liked the English and the Hebrew tongue,
And said there was Analogy between ‘em;
She proved it somehow out of Sacred song,
But I must leave the proofs to those who’ve seen ’em,
But this I heard her say, and can’t be wrong,
And all may think which way their Judgements lean ’em,
“‘Tis strange – the Hebrew Noun which means ‘I am,’
The English always use to govern d––n.”
burrru: (Default)
Для [livejournal.com profile] abu_dli - несколько слов о литературных пародиях.

В первом абзаце своего романа (в абзаце, который, как и положено абзацу исторического романа, занимет добрые полторы страницы) сэр Вальтер Скотт пишет: "я, как рыцарь с белым щитом, впервые выступающий в поход, выбрал для своего героя имя Уэверли, еще не тронутое и не вызывающее своим звучанием никаких мыслей о добре или зле, кроме тех, которые читателю угодно будет связать с ним впоследствии".

Вот так выглядел один из воинственных героев "Уэверли", согласно самой известной иллюстрации к роману.



Сразу видно, что этот шотландец - мужественный герой, даром, что он одет в юбку, берет и гольфы!...

Среди литературных пародий на русском языке, вероятно, самая известная - "Парнас дыбом. Про: козлов, собак и Веверлеев." Это сборник стихотворных стилизаций стилизаций на три темы: про серенького козлика, про попа и его собаку и про Веверлея и Доротею. И если первые две темы хорошо знакомы всем и каждому, то третья - позабытая студенческая песенка, героями которой стали (как не припомнить поручика Ржевского и Наташу Ростову?...) персонажи двух разных произведений. Веверлей - это Уэверли сэра Вальтера Скотта, а Доротея - героиня Гете из поэмы "Герман и Доротея".

А еще, говоря о британцах и литературных пародиях, следует поблагодарить [livejournal.com profile] utnapishti за ссылку на вот этот великолепный перевод шутливой стилизации Рональда Нокса.

Это письмо посылаю тебе я с троянского брега;
Здесь я упрятан, жена, в хитрый осадный снаряд.
Что до того, что криво пишу и строка заблудилась, —
Это я локтем сейчас Демофоонта задел;
И не пугайся, если чернила смешаны с кровью:
То расцарапана в кровь ляжка его, не моя.
Вот, как видишь, в большом (что Эпей содеял искусный,
Досками стенки обшив) я заключаюсь коне.
Крепких телами мужей сюда отобрали ахейцы —
Боги! о если б у них были помягче тела!
Истинно так, не иначе, томятся сардинские рыбы,
Что чешуя к чешуе в тесном сосуде лежат.
Горе мне! Ноздри щекочет султан на шлеме Фоанта,
Да и Фессандров колчан больно впивается в бок.
Вот уж, раскачивая, троянцы вкатили нас в город
(Знаешь сама ты, что я качки не переношу!);
Копья бросают в коня, чтобы тайну утробы разведать, —
Ох, эти копья, боюсь, скоро порвут мне штаны.
О Пенелопа, прощай! Если вдруг провиденье благое
Жизнь сохранит мне, ходить впредь обещаю пешком.
burrru: (Default)
Сущность сюрреализма Сальвадора Дали состоит в том, что нереальное хоть и нельзя сделать естественным, но можно сделать гармоничным.

Из всех поэтов на Дали больше всего похож чудесный украинский поэт Богдан-Игорь Антонич. Когда-то с легкой руки замечательного [livejournal.com profile] petro_gulak я перевел один стишок Антонича.

Росте Антонич, і росте трава,
і зеленіють кучеряві вільхи.
Ой, нахилися, нахилися тільки,
почуєш найтайніші з всіх слова.
Дощем квітневим, весно, не тривож!
Хто стовк, мов дзбан скляний, блакитне небо,
хто сипле листя — кусні скла на тебе?
У решето ловити хочеш дощ?
З всіх найдивніша мова гайова:
в рушницю ночі вклав хтось зорі-кулі,
на вільхах місяць розклюють зозулі,
росте Антонич, і росте трава.

Растет Антонич, и растет трава,
и завитками зеленеют ольхи.
Лишь наклониться, наклониться только -
услышишь потаенные слова.
Дождем, весна, в апреле не тревожь!
Кто истолок стекло небес под цоколь,
кто сыплет листья - оковалки стекол?
Ты решетом изловишь этот дождь?
Казистей всех толкуют дерева:
забиты ядра-звезды в ночи пушку,
на ольхах месяц расклюют кукушки,
растет Антонич, и растет трава.

Богдан-Игорь Антонич прожил всего 27 лет, но за это время написал несколько сборников выдающихся стихов. Читать стихи Антонича лучше всего в оригинале, пользуясь хорошими переводами в качестве подстрочника.
burrru: (Default)
Четвертая часть опубликована в журнале уважаемого [livejournal.com profile] hermeneuma.

А вот долгожданная пятая часть, ради которой все и было написано. Это одно из самых сложных и чувственных стихотворений, когда-либо написанных. И впервые переводчик пытается не упростить и доступно донести общее содержание, но передать всю яркость и нетривиальность текста. И если эта попытка удачна, то в первую очередь потому, что перевод создавался под руководством [livejournal.com profile] hermeneuma - замечательного специалиста по древнегреческой поэзии.

5. Вторая ода Сапфо

Тот, сидящий против тебя так близко,
он, как будто, счастьем подобен богу:
он, наверно, сладкий твой слышит голос,
слышит желанный

смех – но только всё это здесь, напротив,
мне шальное сердце в груди пугает,
ведь, едва взгляну на тебя украдкой,
слова не молвить:

то, застыв, язык цепенеет, тонкий
жар не то внезапно бежит под кожей,
застит веки мои морока, уши
гул наполняет

так, что холод дрожью меня промозглой
всю, всю-всю свивает, былья бледнее
я, и малость лишь отстаю от смерти,
малость... как будто.

Всё, что нужно, стерпишь, а всё, что после...
burrru: (Default)
Написано о соавторстве с [livejournal.com profile] hermeneuma.

3. Примечания переводчика (текст Александра Шапиро)

Вторая ода Сапфо написана на эолийском диалекте древнегреческого языка. У этой оды непривычная для русской поэзии ритмика: четыре так называемые сапфические строфы и первая строчка пятой. Это все, что сохранилось от оригинала. Мне, как и большинству читателей, это стихотворение знакомо по переводу Вересаева.

Читая заметки филолога Сергея Карпухина, я обратил внимание на такой его отзыв об этом переводе: «Знаменитая «вторая ода» (фр. 31) Сапфо – это одно предложение (за исключением оборванной строки 17), как и у Катулла в его переложении. В русском переводе В.В. Вересаева аккуратные синтаксис и строфика, почти точно по одному предложению на четверостишие. И припадок страха на фоне ревности становится неторопливым перечислением симптомов».

И тогда я предложил С. Карпухину вместе перевести это стихотворение. Получив согласие, я запросил:
• оригинал;
• подстрочник;
• подробный комментарий;
• аудио-файл с чтением текста в оригинале;
• лучшие из существующих переводов.

Я перечитывал и прослушивал, пока не начал понимать, насколько прекрасна и сложна эта ода и насколько примитивны ее переводы. (Единственное исключение составил подстрочник Гаспарова. Этот подстрочник был ожидаемо точен и сух.) Примерно через неделю я прислал коллеге свой черновик перевода. Еще около недели мы вместе правили и переделывали этот перевод, пока не получили очень близкий к оригиналу результат. Это один из самых чувственных и самых сложных текстов, которые мне доводилось переводить. Первое предложение занимает четыре ритмически нетривиальные строфы. Я очень надеюсь, что читатели, познакомившись с этим стихотворением, захотят хотя бы раз его перечитать.
burrru: (Default)
Написано в соавторстве с [livejournal.com profile] hermeneuma.

2. Упрощающие традиции русского перевода

Вкратце можно сказать, что русская поэзия была создана Пушкиным. Легкость и естественность пушкинского языка, безусловно, прекрасны. Сравнение Пушкина с Моцартом вполне обосновано. Более того, любопытно, что Моцарт был чуть ли не первым композитором, оставившим придворную должность и зарабатывавшим на жизнь музыкой, а Пушкин был чуть ли не первым русским литератором, зарабатывавшим на жизнь литературой. В обоих случаях это стало возможным только благодаря достаточному спросу на музыку и литературу соответственно.

Массовый спрос на искусство влечёт за собой стремление сделать искусство доступнее, т.е. упростить его. Когда дело касается переводов, импорта чужих культурных ценностей, упрощение становится неизбежной платой.

Тем не менее, в мировой поэзии есть шедевры, которые ничего общего с простотой не имеют. И проблема в том, что желание сделать доступным чужой текст настолько затмевает ощущение необычности или уникальности оригинала, что переводчики упрощают сложные и нетривиальные тексты. Они делают их доступными для чтения и понимания с первого раза. И не имеющими ничего общего с оригиналом.

К примеру, Шекспир написал 154 сонета, из них 17 представляют собой одно предложение. Одно огромное предложение, в котором 100-110 слов, 14 строк, 7 рифм и десяток-другой знаков препинания. Такой сонет очень сложно воспринять, понять и оценить с первого раза. Но в русских переводах очень часто такое стихотворение превращается в три-четыре предложения по 15-20 слов. Естественно, к Шекспиру подобные переводы имеют отдаленное отношение…

В зависимости от того, как переводчики преодолевали этот барьер, в истории перевода на русский язык М.Л. Гаспаров выделял чередующиеся эпохи упрощающего и уточняющего перевода. За этими чередующимися эпохами стояли разные культурные потребности: за упрощением – стремление к массовости и доступности, а за уточнением – стремление к глубине и более детальному знакомству. Когда речь заходит об античной поэзии, ознакомительный упрощающий перевод особенно нуждается в уточнении. Ведь то, что в античной поэтике считалось необходимым формальным признаком литературности, для современного читателя звучит и выглядит утомительно сложным и при переводе исчезает в первую очередь. Если древнегреческая лирика опирается на технически сложные формальные элементы, то современная лирика хочет сделать формальные элементы незаметными и дать волю чувству. На наш взгляд, без представления хотя бы о некоторых из формальных признаков ранней античной лирики знакомство с античным текстом будет неполным.
burrru: (Default)
Написано в соавторстве с [livejournal.com profile] hermeneuma.

«Разным читателям нужны разные типы переводов. Одному достаточно почувствовать, что Гораций и Сапфо писали иначе, чем Пушкин; для этого достаточен сравнительно вольный перевод. Другому захочется почувствовать, что Гораций писал не только иначе, чем Пушкин, но и иначе, чем Сапфо, и для этого потребуется гораздо более буквалистский перевод. Повторяем, что мы говорим не о специалисте-литературоведе, которому можно порекомендовать выучить ради Сапфо и Горация греческий и латинский языки; нет, мы говорим просто об образованном читателе, который любит литературу и хочет ее знать, а таких читателей становится все больше и больше.»
М. Л. Гаспаров


1. Экономические истоки романтизма

Разговор об истоках романтизма лучше всего начинать с музыки. Музыка – это шоу-бизнес. Даже классическая музыка в свое время была шоу-бизнесом. Это означает, что развитие музыки определялось в значительной степени экономическими процессами.

К примеру, во времена Баха только самые богатые аристократы могли себе позволить содержать оркестр, покупать дорогие музыкальные инструменты и держать у себя на службе композитора. Таким образом, аудитория состояла из хорошо образованных аристократов, которые зачастую сами отлично играли на музыкальных инструментах, а музыкантами оркестров были профессионалы. Вполне естественно, что музыка того времени была трудна, как для исполнения, так и для восприятия. Основным музыкальным стилем было барокко со всей его сложной полифонией.

С развитием производства ситуация полностью изменилась. Появилась буржуазия, у которой было достаточно денег, чтобы платить за музыку, но не было достаточного музыкального образования, чтобы воспринимать сложное барокко. Подешевели музыкальные инструменты. Появились любительские оркестры. Все это привело к тому, что появился спрос на музыку попроще и доступнее. По законам рынка в ответ на этот спрос появилось предложение – музыка классицизма. В ней на смену полифонии (одновременно звучащим нескольким голосам) пришла гомофония (основная мелодия, которую сопровождают аккомпанемент и бас). Естественно, эту музыку было проще и играть, и слушать.

Немного позже, с еще большим увеличением аудитории на смену классицизму пришел романтизм. И как ни цинично это звучит, но основным и определяющим признаком романтизма является его доступность достаточно широкой публике. Причем, не только в музыке, но и в литературе, где происходили подобные процессы. Ради примера можно вспомнить структуру викторианского романа из трёх частей. Когда Вальтер Скотт написал «Айвенго», он знал, что основная масса читателей – это не богатые аристократы, а средний класс, которому книги не по карману. И поэтому большинство читателей пользуются библиотеками. А роман, напечатанный в три книги, могут одновременно читать трое. В результате, викторианские романы приобрели свою трёхчастную форму.
burrru: (Default)
Комедия Шекспира "Конец - делу венец" (All's Well That Ends Well), действие IV, сцена I, перевод Донцова. Отряд солдат собирается захватить трусливого пройдоху Пароля, но хочет это сделать так, чтобы он принял их за иностранцев. Для этого солдаты договорились разговаривать на выдуманной тарабарщине.

Пароль

А, понял я, - вы из отряда Муско!
Неужто вы убьете человека
За то, что ваш язык ему неведом?
Есть между вами немец иль датчанин,
Голландец, итальянец иль француз?
По-своему со мной пусть потолкует.
Я вам открою все, и флорентийцев
Вы победите.

Первый солдат

Боскос ваувадо! -
Я знаю твой язык. - Корелибонто!
Подумай о душе: к твоей груди
Приставлены две дюжины кинжалов.

Пароль

Ой-ой! Ой-ой!


У этого отрывка есть две любопытные особенности. Первая состоит в том, что слова Пароля "А, понял я, - вы из отряда Муско!" (в оригинале: I know you are the Muskos' regiment) нужно переводить так: "Я знаю, вы - отряды Московитов". Очевидно, что слово Muskos' в данном случае обозначает Muscovites, то бишь, русских. Да и кто еще в Европе говорит на языке, который не похож на немецкий, датский, голландский, итальянский или французский?...

А вторая особенность совсем необычная. Этот псевдо-русский Первый солдат вставляет в свою тарабарщину слова из иврита, причем насмехается над трусостью Пароля. "Боскос ваувадо" это "в храбрости как храбрость и порука", а "Корелибонто" - "я знаю про его обман".

Конечно же, с ивритом простое совпадение. Но любители теорий заговора и альтернативной истории как мухи слетаются к этому отрывку и делают самые дикие выводы. Начиная от предположения, что Шекспир знал иврит (нет, не знал), и заканчивая теорией, что тексты Шекспира написаны крещеной еврейкой Эмилией Ланье (нет, он почти все написал сам).

Нет ничего особо удивительного в том, что у Шекспира солдаты выдают себя за московитов. Другом Шекспира и соавтором его нескольких пьес был Джон Флетчер. Его дядя, Жиль Флетчер, был английским послом в Московии. На титульном листе его книги о Московии изображен русский воевода в медвежьей шапке, с саблей на боку и шестопером в руке.

burrru: (Default)
В переводах персонажи Шекспира изредка выглядят полными придурками. Их эмоции дики и непредсказуемы. Прочитаем, для примера, отрывок из "Как вам это понравится", где Жак описывает свои диалог с шутом:

... Тут часы он вынул
И, мутным взглядом посмотрев на них,
Промолвил очень мудро: "Вот уж десять!
Тут видим мы, как движется весь мир.
Всего лишь час прошел, как было девять,
А час пройдет - одиннадцать настанет;
Так с часу и на час мы созреваем,
А после с часу и на час - гнием.
Вот и весь сказ". Когда я услыхал,
Как пестрый шут про время рассуждает,
То грудь моя запела петухом
О том, что столько мудрости в шутах;
И тут смеялся я без перерыва
Час по его часам.
(пер. Щепкиной-Куперник)

Ну, и с какого перепугу этот Жак ржет целый час?! Что такого смешного сказал шут?

В переводе - действительно, ничего. А, вот, в оригинале - смешной каламбур, хотя, и несколько неприличный. Дело в том, что во времена Шекспира произношение некоторых слов отличалось от современного. Так, слова "hour" (час) и "whore" (шлюха) четыреста лет назад звучали одинаково. Поэтому, когда шут произносит:

And so, from hour to hour, we ripe and ripe,
And then, from hour to hour, we rot and rot;

то Жака это забавит своей непристойностью. И, соответственно, когда Жак говорит

And I did laugh sans intermission
An hour by his dial.

то это на письме означает "И я смеялся без перерыва час по его часам", но звучит не только так. Слова "did laugh" звучат похоже на "did love", а слово "hour", как мы уже знаем, звучит похоже на слово "whore".

Богатство и безграничные возможности русского языка позволили вашему покорному слуге представить на ваш строгий суд первый осмысленный перевод монолога Жака из "Как вам это понравится". (Надеюсь, сей высокий штиль отчасти извинит использование двусмысленности глагола/существительного "минет" и каламбура в слове "страхом"...)

ЖАК

Шута, шута! В лесу я повстречал
Шута в кафтане. Вот, убогий мир!
Как хлеб мой днесь, я встретил дурака,
Который, разложившись на припеке,
Удачу костерил замысловато,
Замысловато - даром, что дурак.
"Привет, дурак!" "Для дурака", - сказал он
"Пока мне недостаточно везет".
Он из кафтана вынул циферблат
И, посмотрев подслеповатым глазом,
Промолвил философски: "Время - десять;
Теперь мы видим, как вихляет мир;
Лишь час один назад пробило девять,
А через час – одиннадцать пробьет;
Вот час минет, а мы опять созрели,
Вот час минет, пожухли мы слегка;
Такие басенки". Но, услыхав
Про время шутовское наставленье,
Я кочетом захлебывался смехом,
Над сим глубокомысленным шутом;
Пусть по его часам с веселым страхом
Мне целый час минет. О, знатный шут!
Достойный шут! Хоть надевай кафтан.

оригинал:
JAQUES

A fool, a fool! I met a fool i' th' forest,
A motley fool. A miserable world!
As I do live by food, I met a fool,
Who laid him down and bask'd him in the sun,
And rail'd on Lady Fortune in good terms,
In good set terms- and yet a motley fool.
'Good morrow, fool,' quoth I; 'No, sir,' quoth he,
'Call me not fool till heaven hath sent me fortune.'
And then he drew a dial from his poke,
And, looking on it with lack-lustre eye,
Says very wisely, 'It is ten o'clock;
Thus we may see,' quoth he, 'how the world wags;
'Tis but an hour ago since it was nine;
And after one hour more 'twill be eleven;
And so, from hour to hour, we ripe and ripe,
And then, from hour to hour, we rot and rot;
And thereby hangs a tale.' When I did hear
The motley fool thus moral on the time,
My lungs began to crow like chanticleer
That fools should be so deep contemplative;
And I did laugh sans intermission
An hour by his dial. O noble fool!
A worthy fool! Motley's the only wear.

Особое спасибо замечательному [livejournal.com profile] petro_gulak за ссылку на энтузиастов аутентичного произношения.
http://www.youtube.com/watch?v=gPlpphT7n9s
burrru: (Default)
Подразделение литературы на поэзию и прозу началось с появлением прозы, ибо только в прозе и могло быть произведено.

Этой эффектной, хотя и не вполне логичной фразой начинается замечательное эссе Иосифа Бродского "Поэт и проза". Нелогичность этой фразы приводит нас к любопытному вопросу: кем был самый первый (реально существовавший) литератор - прозаиком или поэтом? Строго говоря, ни тем, ни другим. Самый первый литератор в истории человечества был проверьте вашу догадку )
burrru: (Default)
Скрытая игра слов у Шекспира встречается очень часто. Любопытный пример такой игры слов можно увидеть в одном диалоге Макбета и Леди Макбет. Этот диалог происходит в тот момент, когда два убийства уже совершены, а третье - запланировано.

MACBETH
It will have blood; they say, blood will have blood.
Stones have been known to move and trees to speak;
Augurs and understood relations have
By maggot-pies and choughs and rooks brought forth
The secret'st man of blood. What is the night?
LADY MACBETH
Almost at odds with morning, which is which.

На первый взгляд, единственная особенность этого отрывка - четырехкратное упоминание слова "кровь" (blood). Начатая здесь тема крови продолжится позже, когда Леди Макбет будет пытаться отмыть кровь с рук. Но в этом отрывке есть еще две нетривиальные игры слов.

В конце этого отрывка Макбет спрашивает "What is the night?" С одной стороны, он спрашивает: "Что с ночью?", то есть хочет узнать время. С другой стороны, слова "ночь" (night) и "рыцарь" (knight) по-английски звучат одинаково. И Макбет, которого в данный момент тревожит не то совесть, не то - страх перед будущим, интересуется: "Кто это - рыцарь?" То есть, Макбет мысленно сравнивает свои действия с рыцарским кодексом поведения.

Леди Макбет отвечает на вопрос мужа и говорит, что не отличить ночь от утра. При этом она использует выражение "which is which", что в переводе означает приблизительно "что есть что". Это одно из очень многих выражений, которые придумал Шекспир и которые вошли в английский язык. В данном случае использование этого выражения особенно примечательно, поскольку практически сразу же после этих слов начинается сцена с тремя ведьмами. А слова "ведьма" (witch) и "что"/"которое" (which) звучат по-английски одинаково.

К счастью, русский язык настолько богат и гибок, что позволяет сделать адекватный перевод этого отрывка.

МАКБЕТ
Быть крови; говорят: за кровью - кровь.
Деревьев речь, надгробьев шевеленья;
Кудесники, гадая по грачам,
По воронам и галкам, уличали
Тишком пустивших кровь. В ночи как видит
Просторы царь?.. Уже как поздно?
ЛЕДИ МАКБЕТ
Ночь с утром ссорится - ведь мы давно здесь.

Внимательный читатель без труда обнаружит в этом переводе обе скрытые игры слов, задуманные Шекспиром.

13, 14, 15

Sep. 10th, 2010 02:07 pm
burrru: (Default)
На солнце ли, в тени, но Вы вуали
с тех самых пор,
как сердца моего большой раздор
стал ясен Вам, не поднимали.

Пока я мысли нежные таил,
И к гибели рассудок мой стремился,
Был жалостью Ваш облик облечён;
Но лишь мой пыл Амуром Вам открылся,

Как золото волос покров сокрыл,
И мир от взглядов милых ограждён.
Я самого желанного лишён:

мной властвует вуаль
до смертной мглы, июль или февраль –
огни прекрасных глаз видны едва ли.

Это 11-й сонет Петрарки. Молодой Франческо влюблён, талантлив и свободен. Он не следует канонам и легко обращается со строчками, рифмами и созвучиями.

Сто лет спустя итальянский композитор Франческо де Лайоль напишет песню на эти слова. Начинается музыка де Лайоля так:



А еще около ста лет спустя появится самый известный исполнитель этой песни. Он вам хорошо знаком. Проверьте вашу догадку )
burrru: (Default)
Бродский написал несколько стихотворений по-английски. Не бог весть какие стихи, но гениальность проявляется даже на чужом языке. Одно из этих стихотворений называется Törnfallet. Его невозможно хорошо перевести на русский. Вопрос: что делать переводчику в такой ситуации? Ответ: написать перевод в духе русских стихов Бродского. Ведь Бродский по-русски и по-английски пишет в совершенно разном стиле. И русским стилем вполне можно воспользоваться для перевода английских стихов.

Törnfallet

У шведского луга
мне стало туго,
и плывет в белках
вода в облаках.

По лугу кружится
моя вдовица;
хахалю сплела
из клевера удила.

Мы стали парой
в часовне старой.
Снег дал нам ясность,
был дружкой ясень.

За ней покорный
овал озёрный
зеркальный пресный
был счастлив треснуть.

С моей постели
её блестели
власы златые
на все четыре.

Неподалеку
её высокий
напев про лето,
но песня спета.

Вечерняя темень
в широкие тени
краски украла.
Похолодало.

Взгляд, угасая,
впёр в небеса я.
Венера в небе;
один я с нею.

Оригинал )
burrru: (Default)
Однажды Моцарт сказал: "Я пишу музыку, как корова писает". Многие уважаемые музыковеды считают, что Моцарт в характерной грубовато-шутливой манере имел в виду, что пишет музыку естественно.

Я уверен, что Моцарт просто перефразировал французскую поговорку "il pleut comme une vache qui pisse", что дословно означает "идет дождь, как корова писает", а смысл этой поговорки: идет сильный дождь.

Моцарт имел в виду, что пишет много...
burrru: (Default)
Эйнштейн был умным евреем. Эта, на первый взгляд, тривиальная сентенция заслуживает особого внимания, поскольку она помогает понять некоторые детали. Математики выделяют такие высказывания в отдельные теоремы и получают из них много полезных следствий. Попробуем и мы. Следствие первое из этой теоремы: Эйнштейн был сионистом – сторонником образования еврейского государства. Свой первый визит в США великий физик совершил в 1921 году. И это был не научный визит, а тур в поддержку образования Израиля.

Финансовые дела Эйнштейна в 1921 году были не ахти. И он (следствие второе из нашей теоремы) решил во время этого тура подзаработать. Эйнштейн в то время был самым знаменитым ученым в мире. Это обстоятельство позволило ему запросить за несколько лекций огромную сумму: 15 тысяч долларов. Гарвардский университет мог себе это позволить, но там отрицательно отнеслись к сионистским взглядам Эйнштейна. Принстонский университет очень хотел пригласить Эйнштейна, но таких денег у них не было. Однако руководство Принстона нашло выход. Во-первых, они заплатили, сколько смогли. Во-вторых, они дали Эйнштейну почетную степень. В-третьих, они издали его книгу, выделив ему очень большой процент с продаж этой книги.

В 1933 году в Германии пришли к власти нацисты. И Эйнштейн (третье следствие из нашей теоремы) эмигрировал из Германии. Он обосновался в США и неудивительно, что в качестве места работы он выбрал Принстонский университет.

В 1921 году английский Эйнштейна был далек от совершенства. Поэтому лекции в Принстоне он читал на родном немецком языке. На церемонии награждения Эйнштейна почетной степенью президент Принстонского университета произнес такие слова: «Мы приветствуем нового Колумба науки, который в одиночку плывет сквозь мысли странные моря». Вряд ли Эйнштейн узнал эту цитату. А ведь ему сделали самый серьезный комплимент, который может получить ученый в англоязычном мире.

В конце XVIII века Уильям Вордсворт учился в Кембридже. Из окна своей комнаты он видел знаменитую статую Ньютона. Позже в ставшей классической поэме «Прелюдия» Вордсворт написал:

С моей подушки, освещенный светом
Луны и добрых звезд, я видеть мог
На постаменте статую Ньютона.
Он держит призму. Тихое лицо
Как циферблат ума, что в одиночку
Плывет сквозь Мысли странные моря.

Оригинал
And from my pillow, looking forth by light
Of moon or favouring stars, I could behold
The antechapel where the statue stood
Of Newton with his prism and silent face,
The marble index of a mind for ever
Voyaging through strange seas of Thought, alone.

Вот так выглядит эта статуя:
burrru: (Default)
Что общего между изогнутой слоеной булочкой и нарастанием звука в музыке? Оказывается, слова, которыми мы их называем – однокоренные. Французское слово «круассан» и итальянское слово «крещендо» происходят от латинского глагола «crescere», означающего «расти», «увеличиваться». Сперва от этого глагола произошло название растущей луны, потом так стали называть не только увеличивающийся, но и уменьшающийся месяц, а затем и булочку, выпеченную в форме месяца.

В английском языке слово «crescent» не только обозначает полумесяц, но еще имеет архаичное значение «расти». Двойное значение слова «crescent» Шекспир обыгрывает в «Гамлете» в знаменитом монологе Лаэрта:

Laertes
For nature crescent does not grow alone
In thews and bulk; but as this temple waxes,
The inward service of the mind and soul
Grows wide withal. Perhaps he loves you now,
And now no soil nor cautel doth besmirch
The virtue of his will; but you must fear,
His greatness weigh’d, his will is not his own;
For he himself is subject to his birth.

Лаэрт
Полна с ущерба не одна природа
В статях и в силе: как растёт сей храм,
Так вместе служба сердца и ума
В нём ширятся. Пусть, любит он сейчас,
Сейчас ни грязь, ни лживость не пятнают
Его достойной воли, но страшись –
Величье тяжко, он не властен волей,
Зане вассал он роду своему.
burrru: (Default)
У Альфреда Хаусмена есть одно простенькое на первый взгляд стихотворение

Мне было год и двадцать,
Мудрец мне говорил:
«Дари и гинеи, и фунты,
Но сердце не дари;
Дари рубин и жемчуг,
А чувства — придержи»
Мне было год и двадцать,
Я глух - что ни скажи.

Мне было год и двадцать,
Я слышал мудреца:
«Вздохами дорого платят
За отданные сердца.
Печалью бесконечной
платить за них потом».
Теперь мне два и двадцать,
То правда; правда то.

Выглядит стихотворение вполне однозначно, идея прозрачна и банальна. Но в этом стихотворении есть одна небольшая деталь, полностью меняющая его смысл. Дело в том, что слова в последней строчке - цитата из "Гамлета". Эти слова произносит Полоний:

Полоний
Принц, ваш сын, безумен:
Безумен, ибо в чем и есть безумье,
Как именно не в том, чтоб быть безумным?
Но это пусть.

Королева
Поменьше бы искусства.

Полоний
О, тут искусства нет. Что он безумен,
То правда; правда то, что это жаль,
И жаль, что это правда;
(перевод Лозинского)

После чего Полоний зачитывает любовное письмо Гамлета к Офелии. Ситуация внешне похожа: знающий жизнь мужчина рассуждает о любви молодого человека. Но параллель с Полонием и Гамлетом меняет смысл стихотворения Хаусмена на противоположный: точка зрения "мудреца" оказывается близка к ханжеству.

Возникает вопрос: а вдруг это лишь совпадение, а не цитирование Шекспира? Это не совпадение по двум причинам. Во-первых, слишком уж все соответствует по смыслу отрывку из Гамлета. Во-вторых, Альфред Хаусман был не только замечательным поэтом, но и профессором-филологом в Кембридже.

Оригинал
A. E. Housman

When I was one-and-twenty
I heard a wise man say,
‘Give crowns and pounds and guineas
But not your heart away;
Give pearls away and rubies
But keep your fancy free.’
But I was one-and-twenty,
No use to talk to me.

When I was one-and-twenty
I heard him say again,
‘The heart out of the bosom
Was never given in vain;
’Tis paid with sighs a plenty
And sold for endless rue.’
And I am two-and-twenty,
And oh, ’tis true, ’tis true.

Перевод таких стихов сложен тем, что даже самым хорошим переводчикам не всегда удается узнать цитату. В таких случаях помогают чувство языка и Гугл: слова "’tis true, ’tis true" явно выбываются из общего стиля, а поиск в Гугле по ’tis true дает первой же ссылкой нужную цитату. Возникает еще одна проблема: какой перевод Гамлета выбрать для последней фразы. Эта проблема решается просто - перевод Лозинского намного превосходит по качеству все остальные.

Оригинал
Polonius
Your noble son is mad:
Mad call I it, for to define true madness,
What is't but to be nothing else but mad?
But let that go.

Queen
More matter with less art.

Polonius
Madam, I swear I use no art at all
That he's mad, 'tis true, 'tis true 'tis pity,
And pity 'tis 'tis true
burrru: (Default)
Кто получится, если смешать в одном человеке Казанову, Шекспира, д’Артаньяна и Наполеона? Получится Габриеле д’Аннунцио.

Габриеле д’Аннунцио был лучшим поэтом конца 19-го века. В 1881 году в возрасте 18 лет он переехал в Рим, поступил в университет и выпустил несколько сборников замечательных стихов. Он написал несколько пьес для знаменитых актрис Элеоноры Дузе и Сары Бернар, с каждой из которых у него был роман. Ведя богемный образ жизни, д’Аннунцио влез в долги и сбежал от кредиторов во Францию. Там он завел роман с танцовщицей Идой Рубинштейн. Для нее он вместе с Клодом Дебюсси написал «Мученичество святого Себастьяна».

Во Франции д’Аннунцио на деньги одной из своих богатых любовниц научился модным тогда полетам на самолете. Когда началась Первая Мировая Война, д’Аннунцио в возрасте 51 года вернулся в Италию, записался в летные войска и выступил с несколькими впечатляющими речами. Николай Гумилев написал в 1915 году стихотворение «Ода Д'Аннуцио (К его выступлению в Генуе)», которое начинается так:

Опять волчица на столбе
Рычит в огне багряных светов…
Судьба Италии — в судьбе
Её торжественных поэтов.

На войне д’Аннунцио ждали невероятные приключения. Когда в начале 1918-го года итальянцы потерпели сокрушительное поражение под Капоретто (описанное Хемингуэем в романе «Прощай, оружие!»), д’Аннунцио вместе с несколькими летчиками для поднятия боевого духа устроил дерзкий, но удачный налет на порт Бакар. Спустя полгода д’Аннунцио командовал эскадрильей и совершил одну из самых впечатляющих авиационных авантюр Первой Мировой: «Полет над Веной». Десять итальянских пилотов с д’Аннунцио во главе пролетели более 1200 километров и разбросали 400 тысяч листовок над Веной.

После войны Д’Аннунцио вернулся в Италию героем. Когда в 1919 году на Парижской мирной конференции обсуждались условия мира в Европе, одним из спорных моментов был статус средиземноморского города Фиуме, на который претендовала Италия. Узнав, что итальянцы отказываются от борьбы за Фиуме, д’Аннунцио во главе 2000 националистов захватил город, объявил его независимым государством, а себя – главой этого государства. Конституцию он написал вместе с одним юристом: юрист излагал законы, а д’Аннунцио записывал их красивым языком. В результате получилась самая поэтичная конституция на свете.

15 месяцев существовало это странное государство, которое, в конце концов, было захвачено Италией. Д’Аннунцио снова вернулся на родину героем и спустя некоторое время король Виктор Эммануэль III пожаловал д’Аннунцио титул графа.

Бенито Муссолини с почтением относился к д’Аннунцио и часто пользовался его методами. В 1937 году, когда д’Аннунцио исполнилось 73 года, Муссолини назначил его Президентом Итальянской Академии. Через год д’Аннунцио умер. Есть версия, что он был убит немецким шпионом из-за того, что несколько раз пытался отговорить Муссолини от сотрудничества с Гитлером.

Одна из любовниц д’Аннунцио – танцовщица Айседора Дункан вспоминала: «Этот лысый непривлекательный карлик преображался, когда говорил с женщиной… он казался собеседнице почти Аполлоном». Сохранилась запись, на которой д’Аннунцио читает одно из своих ранних стихотворений.


В трясине

Камыши трясины пропахли
шербетом, розой увядшей,
медом прогорклым, смертью.
Ряска – цветок водянистый,
обожженный августа солнцем.
Знакомый зной смерти…
Подхожу – смолкают лягушки.
Пузыри поднимаются. Тихо.

Оригинал:

Nella belletta

Nella belletta i giunchi hanno l'odore
delle persiche mézze e delle rose
passe, del miele guasto e della morte.
Or tutta la palude è come un fiore
utulento che il sol d'agosto cuoce,
con non so che dolcigna afa di morte.
Ammutisce la rana, se m'appresso.
Le bolle d'aria salgono in silenzio.

В СССР д’Аннунцио считали итальянским фашистом, поэтому не переводили. Есть надежда, что сейчас появятся переводы его поэзии.

Profile

burrru: (Default)
burrru

March 2014

S M T W T F S
       1
2345678
910 11 12131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 01:50 am
Powered by Dreamwidth Studios